Category: ссср

Category was added automatically. Read all entries about "ссср".

У дураков и Бог - дурак (1)

Старуха спросила Мухаммеда, попадет ли она в рай. "Старухам не место в раю", - был ответ. Видя, что она опечалилась, пророк с улыбкой пояснил: в раю пребывают в преображенных юных телах. Так что в раю она пребудет вечно юной девой". Пророки и священные тексты вовсе не всегда так щедры на пояснения. И потому ответственность за их понимание лежит на нас самих. И глупо полагаться на фундаментальную глупость комментаторов-фундаменталистов. Все никак не выберу времени развить тему "откуда у души зубы?!" --------------- "Главное, тьма там и скрежет зубовный. Я как прочел, полчаса потом думал, какие у души зубы. Чуть крыша не съехала." /Виктор Пелевин. Чапаев и пустота/ ----------- Спойлер - Воистину, - печально сказал Володин, - мир этот подобен горящему дому. - Какой там горящий дом, - с готовностью отозвался Шурик. - Пожар в бардаке во время наводнения. - А что делать? Жить-то надо, - сказал Колян. - Скажи, Володин, а ты в конец света веришь? - Это вещь строго индивидуальная, - сказал Володин. - Вот шмальнет в тебя чечен какой-нибудь, и будет тебе конец света. - Еще кто в кого шмальнет, - сказал Колян. - А как ты полагаешь, правда, что всем православным амнистия будет? - Когда? - На страшном суде, - сказал Колян тихо и быстро. - Ты чего, во все это фуфло веришь? - недоверчиво спросил Шурик. - Не знаю даже, верю или нет, - сказал Колян. - Я раз с мокрухи шел, на душе тоска, сомнения всякие - короче, душевная слабость. А там ларек с иконками, книжечки всякие. Ну я одну и купил, "загробная жизнь" называется. Почитал, что после смерти бывает. В натуре, все знакомое. Сразу узнал. Кэпэзэ, суд, амнистия, срок, статья. Помереть - это как из тюрьмы на зону. Отправляют душу на такую небесную пересылку, мытарства называется. Все как положено, два конвойных, все дела, снизу карцер, сверху ништяк. А на этой пересылке тебе дела шьют - и твои, и чужие, а ты отмазываться должен по каждой статье. Главное - кодекс знать. Но если кум захочет, он тебя все равно в карцер засадит. Потому что у него кодекс такой, по которому ты прямо с рождения по половине статей проходишь. Там, например, такая статья есть - за базар ответишь. И не когда базарил где не надо, а вообще, за любое слово, которое в жизни сказал. Понял? Как на цырлах ни ходи, а посадить тебя всегда есть за что. Была б душа, а мытарства найдутся. Но кум тебе срок скостить может, особенно если последним говном себя назовешь. Он это любит. А еще любит, чтоб боялись его. Боялись и говном себя чувствовали. А у него - сияние габаритное, крылья веером, охрана - все дела. Сверху так посмотрит - ну что, говно? Все понял? Я почитал и вспоминаю: давно, еще когда я на штангиста учился и перестройка была, что-то похожее в "Огоньке" печатали. И вспомнил, а как вспомнил, так вспотел даже. Человек, значит, при Сталине жил, как теперь после смерти! - Не въехал, - сказал Шурик. - Смотри, при Сталине после смерти атеизм был, а теперь опять религия. А по ней после смерти все как при Сталине. Ты прикинь, как тогда было. Все знают, что по ночам в Кремле окошко горит, а за ним - Он. И он тебя любит как родного, а ты его и боишься до усеру, и тоже как бы любить должен всем сердцем. Как в религии. Я про Сталина почему вспомнил - стал думать, как так можно - бояться до усеру и одновременно любить всем сердцем.
promo sonya_h_skaya march 14, 2014 01:01 4
Buy for 100 tokens
Чуть не 2 года назад писала: "Патриотизм - хорошая вещь. Но обычно его целенаправленно взращивают накануне новых военных авантюр. Старшие твердили - "только б не было войны!". А нынче что? Застоялась кровушка? Хочется ее то ли деть куда, то ли пустить кому? Другим или себе?" Вот и накаркала ...…

"нам нужны подобрее Щедрины и такие Гоголи, чтобы нас не трогали"

//...//
Вы удивительно щадяще пишете об этой удивительной личности (Сталине).
Например, Игорь Бунич "500-летняя война в России" пишет:
"Основная цель Сталина в войне была достигнута довольно быстро: перебить как можно больше русских.
При этом победит Гитлер или проиграет, - большого значения не имело."
.
У кого чего болит, тот о том и говорит.
Но бывает, что боль настолько пугает, что ее прячут глубоко вовнутрь.
В своей "неолакировке действительности" мы перещеголяли тов. Сталина, который
в Отчетном докладе XIX съезду … сказал: «Нам нужны Гоголи. Нам нужны Щедрины»
В ответ на что осмелевший народ родил частушку:
"Мы — за смех! Но нам нужны подобрее Щедрины и такие Гоголи, чтобы нас не трогали"*
Мало того: устное народное творчество обрело лицо и это лицо не посадили. и не только не посадили, а еще и напечатали!
-----
*) Из эпиграммы Юрия Николаевича Благова, опубликованной (1953) в советском сатирическом журнале «Крокодил»

Суворов и Солонин, Бунич и Радзинский

Суворов и Солонин, Бунич и Радзинский
Убедительнее Суворова пишет Солонин. Ярче и увлекательнее - Бунич "Операция "Гроза"".
Радзинского часто уносит писательская фантазия и страсть к бытовой "мистике" (это - генетическая черта российской ментальности), но историческая интуиция у него - замечательная. Его последняя трилогия о Сталине избавлена от недостатков первой его книги на эту тему. Но даже там ему удалось вскрыть "код Сталина", общий паттерн его поведения.

Радзинский "Апокалипсис от Кобы. Иосиф Сталин"
https://rutracker.org/forum/viewtopic.php?t=4335033
https://rutracker.org/forum/viewtopic.php?t=4493635
https://rutracker.org/forum/viewtopic.php?t=4365569

Что такое очернительство? (Карякин и "Ленинградское дело" о "Дожде")

(окончание статьи «Ждановская жидкость»)

Что такое очернительство?
[Spoiler (click to open)]Сознательная клевета на миллионы честных людей — от мужика до академика, от грузчика до маршала — это не очернительство?

Сознательное уничтожение этих оклеветанных миллионов, уничтожение их «во имя социализма» — это не очернительство социализма?

Те списки, та телеграмма, те экспедиции в Уфу, Казань, Оренбург?

Травля представителей всех без исключения новейших областей науки?

Травля Ахматовой, Зощенко, а еще сотен, тысяч честных, талантливых писателей, художников, музыкантов?

Имя Жданова на ЛГУ?

Это все — не очернительство культуры?

А правда об этом — очернительство.

А раскрытие чудовищных преступлений — очернительство.

А «Великая Реабилитация» (Евтушенко) — очернительство…

Сначала были оклеветаны, арестованы, уничтожены миллионы людей.

Потом арестованы, сосланы, заточены факты об этом (расстрелять факты — это, казалось, никому не под силу, но многие факты действительно были расстреляны, испепелены, развеяны, и никогда уже больше мы их не найдем).

Когда началось освобождение фактов, это освобождение вы и объявляете очернительством?

Вы пытаете факты точно так же, как ваши предшественники пытали живых людей.

Вы снова хотите их, эти факты, арестовать, заточить, испепелить.

Для вас преступлением является само раскрытие преступлений.

Почему?

Почему вы приходите в неистовство против тех, кто раскрывает преступления?

Почему не находите слов сострадания для жертв и слов негодования для палачей?

Почему — в лучшем случае — вы готовы признать черные страницы нашей истории «государственной тайной», до которой, мол, народ наш еще не дорос? (До расправы над собой дорос, а до правды об этой расправе не дорос?)

Почему?

Да потому, что боль человеческая, боль народная для вас — не боль, а «дежурная тема». Потому, что совесть для вас (со-весть) — это весть не о боли, не о судьбе народа, а весть о воле начальства сталинско-ждановской выучки.

Почему? Да потому, что вы — боитесь, боитесь и народа своего, и правды, и совести.

Потому, что свободно дышать вы можете только в атмосфере, отравленной «ждановской жидкостью» (это для вас — нормально), а в атмосфере чистой вы — задыхаетесь.

Потому, что лишь в темноте вы чувствуете себя сильными (да и в самом деле — сильны), а на свету?

Правда не может быть очернительством. Правда может быть только очищением.

Но все равно снова и снова слышу: «Но ведь были же у них и заслуги — у Сталина, у Жданова! Нельзя же так. Ведь должна же быть и тут диалектика…»

А знаете, я соглашусь с вами, если вы согласитесь с одним моим дополнением. Пусть будет по-вашему. Пусть будет, например, так: «Наряду с заслугами у Сталина и Жданова был всего один недостаток: они были палачами»…

Кстати, вам вопрос: а к Ягоде, Ежову, Берии эта формула применима? А если нет, то почему?

И еще вопрос: сколько всего людей было незаконно репрессировано? Сколько из них — уничтожено?

Давайте подсчитаем вместе, друг друга поправляя и уточняя, давайте вместе все и опубликуем? Что, не хочется? А почему?

Не хотите вы этого даже и знать, а если б знали, сделали бы все для того, чтобы — скрыть. И — скрываете уже известное. И — травите тех, кто хочет узнать.

Вам еще придется доказать, что без арестов, без истребления миллионов честных людей мы не победили бы в войне. Докажите!

Докажите, что с этими миллионами мы бы войну проиграли.

И опровергните, что с этими миллионами мы не имели бы таких потерь и не заплатили бы такую непомерную цену за победу.

Правда в том, что слово Сталин на самом деле намертво, нерасторжимо, навсегда склеилось с другими словами, как раз вот с этими — Ягода, Ежов, Берия, Вышинский, Жданов плюс гигантский корпус доносчиков и палачей помельче, то есть плюс хваты, пытавшие академиков и маршалов, плюс рюмины, избивавшие врачей, плюс те старички, помогавшие в молодости перевыполнять планы по уничтожению людей не столь именитых. Вот все это (и еще многое, многое другое, подобное) и есть ваш совокупный Сталин. И эти слова уж никому и никогда не удастся расклеить…

А самое главное: Сталин — это беспрерывное, систематическое понижение цены человеческой жизни — до нуля, понижение цены личности — до отрицательной величины: личность — вот главный враг, вот что всего подозрительнее, всего опаснее. И когда повторяют, что при Сталине «снижали цены», то, во-первых, это просто неправда, а во-вторых, надо добавить: снижали цены — на человека, на личность!..

Дело врачей-убийц в 1953 году затронуло многих

В связи с неожиданной реакцией на мои вынужденные отступления от основной тематики ЖЖ
(Ведь и сам Сократ бежал в строю рядовым гоплитом, когда Афины отправились свергать сиракузского тирана Дионисия)
А именно: Кинематографисты выступили против военной интервенции
http://sonya-h-skaya.livejournal.com/503334.html

- прийдется отметить очередную годовщину Дела врачей, http://ru.wikipedia.org/wiki/Дело_врачей
которое в сознании многих нацистов-сталинистов не закрыто до сих пор.

Гитлер Сталину более чем нравился. И вот под конец жизни он кроме хард-версии фашизма решил добавить еще и гитлеровский нацизм.
И смотрите, на какую подлоносную и живучую почву он попал!

Из книги воспоминаний Б.Л.Васильева «Век чрезвычайный»
http://22-91.ru/lyudi-svideteli-epohi-sssr/3/boris-lvovich-vasilev

ДЕЛО ВРАЧЕЙ

Борис Львович
Васильев 1924 г.
Советский и российский писатель, Лауреат Государственной премии СССР, премии Президента России, Независимой премии движения имени А. Д. Сахарова «Апрель», автор ставших уже классикой повестей «А зори здесь тихие», «Завтра была война», романа «В списках не значился», кавалер орденов «За заслуги перед Отечеством» II и III степени,ордена Трудового Красеого знамени и Дружбы народов

[Spoiler (click to open)]В январе 1953 года я получил отпуск и, пробыв несколько дней в Горьком, выехал в Москву, где в то время жили мои родители и сестра Галина с мужем Борисом Ивановичем и двумя детьми. Отец не любил шума городского и безвыездно жил в дачном офицерском поселке, как правило оставаясь на зиму в одиночестве. Я навестил его, но в пятницу вернулся, чтобы повидаться с друзьями.

Повидаться с ними мне так и не пришлось. В субботу - хорошо ее помню! - произошло событие, резко изменившее мою жизнь.

Я в одиночестве завтракал на кухне, (естественно, уткнувшись в книгу), потому что мама гуляла с внуком, а Галина была на работе (в те времена суббота была рабочим днем). И тут неожиданно вошел Борис Иванович и хлопнул перед моим носом газетой "Правда".

- Почитай.

На первой странице было опубликовано Правительственное Сообщение о заговоре "врачей-убийц".

Сейчас подавляющее большинство забыло, что это было за «Дело». И потому, что прошло не только время, но и множество очень серьезных событий, и потому, что сегодняшняя нелегкая жизнь отодвинула трагедию дедов и бабушек на самый дальний план памяти внуков и правнуков, и потому, наконец, что антисемитизм по-прежнему существует под легким флером сегодняшней демократии. И я считаю своим долгом напомнить хотя бы, как ЭТО звучало тогда.

«СООБЩЕНИЕ ТАСС от 13 января 1953 года

«Некоторое время тому назад органами госбезопасности была раскрыта террористическая группа врачей, ставивших своей целью путем вредительского лечения сокращать жизнь активным деятелям Советского Союза… Большинство участников террористической группы (Вовси, Коган, Фельдман, Гринштейн, Этингер и др.) были связаны с международной еврейской буржуазно-националистической организацией «Джойнт»… Арестованный Вовси заявил следствию, что он получил директивы об истреблении руководящих кадров СССР через врача Шимелиовича и известного еврейского буржуазного националиста Михоэлса».

Из книги Хрущева «ВОСПОМИНАНИЯ»

«УБИЙЦЫ В БЕЛЫХ ХАЛАТАХ»

«В августе 1948 года сотрудница Кремлевской больницы Лидия Тимашук сообщила в МГБ, что умерший секретарь ЦК Жданов якобы стал жертвой неправильного лечения. В ноябре были арестованы десятки медиков-евреев, в том числе лечащий врач Сталина Виноградов».

«Я лично слышал, как Сталин звонил министру госбезопасности Игнатьеву... Он требовал от Игнатьева: этих врачей бить и бить, лупить нещадно, заковать в кандалы».

Из письма группы московских врачей в ЦК КПСС от 16 июня 1952 года:

«До самого 1949 года все эти розенфельды и буткевичи командовали в медицине. Эта истина общеизвестна. Общеизвестно то, что эти розенфельды и буткевичи в медицине совершали злодеяния… Они убили Горького и его сына, убили Куйбышева, Жданова и Щербакова… Они же, эти враги и им подобные, применяли и такой гнусный метод: к влиятельным лицам подставляли в жены типов своей категории».

Я успел прочитать только заголовок, когда Борис сказал:

- Я - на работу. Вечером серьезно поговорим.

В голосе его звучало странное торжество, но тогда я не обратил на это внимания. Я вцепился в газету.

В закрытой Кремлевской больнице («Кремлевке») лечили только высших партийных и государственных чиновников и членов их семей. Естественно, лечили лучшие, тщательно проверенные и отобранные «Компетентными органами» врачи, и все они, судя по прозвучавшим фамилиям, были евреями. Они долго и старательно травили наших вождей и выдающихся сынов Отечества - Куйбышева, Орджоникидзе, Горького - а разоблачила это чудовищное злодеяние простая советская патриотка ординатор Лидия Тимофеевна Тимашук.

Однако прежде чем перейти к дальнейшему, придется пояснить, кем, а, главное, каким был супруг моей сестры Галины Львовны.

Борис Иванович Мальцев был типичнейшим советским ортодоксом, и если и размышлял о чем-либо, то никогда мыслей своих вслух не высказывал. Мы частенько спорили с ним, но споры, как правило, носили характер отвлеченный, и Борис всегда парировал все мои эскапады насмешками на грани превосходства и самолюбования, поскольку не обладал ни юмором, ни тем паче иронией. Он всегда полагал меня человеком легкомысленным, то есть заведомым антиподом того тяжеловесного идеала советского служилого специалиста, которому поклонялся сам.

…В начале пятидесятых глубинные потрясения души его еще не коснулись. Он по-прежнему воспринимал мир только в черно-белом цвете, а человечество делил не по национальностям или религиозным признакам, а только на два точно обозначенных лагеря. На друзей и на врагов.

Однако в последнее время под влиянием оголтелой антисемитской пропаганды начал выделять евреев особо. Как особо опасных, особо коварных, до поры, до времени затаившихся врагов номер один.

Вот об этом и шел разговор, когда Борис вернулся с работы. На работе он успел продумать, как именно легче всего спасти мою офицерскую карьеру:

– Ты должен немедленно подать на развод и указать в заявлении причины этого развода.

– Какие причины?

– Ты - коммунист и русский офицер. Ты не имеешь права связывать свою судьбу с агентом Джойнта.

– Зоря - агент Джойнта?

– Вполне возможно, вполне. Она недаром прорвалась к совершенно секретной оборонной работе. Так думаю не я один, так думают все твои родные, Борис.

– Да, да, братец, – почему-то с укором сказала Галя, глядя на меня скорбными глазами. - Они травят лучших людей.

– Ты тоже так думаешь, мама?

Мама промолчала. Я побросал в чемодан вещи и поехал на вокзал. На душе было хуже, чем просто плохо.

… Я ввалился нежданно, и Зоря, вернувшись с работы, очень обрадовалась. А пока ее не было, мне обо всем рассказала Вера Ивановна. Сквозь слезы.

Автозаводский соцгород жил с натянутыми нервами. Нервы рвались в бесконечных очередях, где измотанные вечной нехваткой женщины наконец-то поняли, кто во всем виноват. Конечно, евреи, на которых каменным перстом указала сама газета «Правда». Враг был обозначен, продуктов в магазинах от этого не прибавилось, но стало понятно, кого проклинать. И проклинали, а Вера Ивановна отругивалась, как только могла, и ее уже дважды изгоняли из очередей.

Альберт Львович ежедневно и строго по графику ходил на работу в Заводскую поликлинику, но теперь больные очень редко посещали его кабинет. Иногда тихо приоткрывали дверь и, просунув в щель голову, торопливо и испуганно шептали:

– Лично я вас очень уважаю, но... Сами понимаете.

Дверь столь же тихо закрывалась, и доктор надолго оставался один на один с тяжелыми думами. Но сидел до конца. До последней минуты, пока к нему не заглядывал кто-нибудь из коллег:

– Вы уже освободились, Альберт Львович? Может быть, пойдем вместе? Мне как раз сегодня надо в ваши края.

Коллеги сменяли друг друга каждый день, провожая Альберта Львовича до самого дома. И это была высшая форма нравственности в те времена.

Зорю тоже провожали товарищи по работе. Утром либо заходили за нею, либо поджидали на пути к автобусу, а вечером сопровождали непременно. До подъезда.

…В военной приемке ко мне тоже относились вполне по-доброму. Особенно Федор Федорович Разумовский.

…И вдруг как-то все изменилось. Друзья-офицеры стали умолкать, когда я входил, полковник Лисин более не разговаривал на вольные темы и начал придирчиво проверять мои отчеты по испытаниям. И только Федор Федорович по-прежнему улыбался, как всегда.

Я понял причину только тогда, когда секретарь нашей парторганизации майор Турчин сказал, не глядя в глаза:

– Сделаешь обстоятельный доклад на партсобрании о евреях-убийцах в белых халатах.

– Почему именно я?

– Тебе это лучше известно.

Я сообразил, почему он поручает именно мне этот доклад сразу же. Требовалось только уточнение, которое я тут же и получил. И сказал:

– Я не буду делать этого доклада.

– Мы так и предполагали, – улыбнулся Турчин, не поднимая глаз. – Я поставлю вопрос на партсобрании о твоем отказе.

– Напрасно ты отказался, – вздохнул Разумовский. – Турчин раскрутит дело, помяни мое слово.

Дело и впрямь раскрутилось. Турчин заставил выступить всех поименно, и даже бедный Федор Федорович вынужден был осудить меня за отказ от партийного поручения. Он же предложил поставить мне «на вид», но его попытка хоть как-то спасти меня была тут же пресечена майором Мельником:

– Товарищ Разумовский предложил ограничиться, так сказать, замечанием. Это типично интеллигентские сопли. Я предлагаю – строгий выговор.

Однако и строгий выговор не устроил Турчина: он потребовал исключения из партии. До сей поры не могу понять, чем это было продиктовано: то ли исполнением тайного поручения райкома (ему ведь тоже отчитаться хотелось о принятых мерах!) то ли личной ненавистью ко мне.

Когда мне предоставили слово, все полагали, что я буду плакаться, обещать и умолять. Возможно, так бы оно и случилось, если бы мои друзья-офицеры не вылили бы столько грязи на евреев. Это были не просто антисемитские выступления – это были выступления фашистские. Вот об этом я и сказал, ссылаясь на декларированный большевиками интернационализм. В результате разобиженная парторганизация исключила меня из партии при одном голосе против. Естественно, что голос этот принадлежал Федору Федоровичу.

А на следующий день, представ утром перед глазами полковника Лисина, я услышал приказ о том, что снят со всех опытных и секретных работ и переведен в цех на приемку амортизаторов для броневичка, уже не один год поставляемого в армию.

Я очень огорчился, но, как выяснилось, это было только началом.

Перед концом рабочего дня меня вызвал полковник Лисин и объявил, что я подлежу офицерскому суду чести за оскорбление всего советского офицерства. Я вернулся в цех, хватанул у начальника цеха полстакана спирта и пошел домой.

…На офицерском собрании меня дружно обвинили в семитизме и…

– Интеллигентный он чересчур, – сказал некий капитан Бызин. – Не для нашего государства рабочих и крестьян.

Этот представитель рабочих и крестьян в акте по поводу проверки герметичности корпуса броневичка записал буквально следующее:

«Я, капитан Бызин, проверил (дата) корпус броневика. Герметичность показал хорошо. Текет по левому шву сварки…».

…Главным обвинителем оказался мой сосед по квартире старший техник-лейтенант Гриша Даниленко. Получив слово, он достал общую тетрадь и начал зачитывать сделанные в ней записи с точным указанием дат и времени, а также имен присутствующих у нас гостей. Это был даже не донос – это было филерское «дело», полный отчет о слежке за «объектом».

На основании этих записей, а также с учетом легкомысленного поведения, дурных компаний и пьянок неизвестно с кем, суд офицерской чести постановил ходатайствовать перед командованием о лишении меня офицерского звания инженер-капитан. А заодно и Разумовскому поставить на вид за то, что он не явился на суд офицерской чести, сказавшись больным.

…5-го марта все радиостанции Советского Союза с глубоким прискорбием сообщили о смерти гениального продолжателя неизвестно, правда, чего товарища Сталина Иосифа Виссарионовича. Мы, кажется, так и не позавтракав, помчались на завод.

Там уже шел общезаводской митинг. Женщины рыдали, мужчины ладонями смахивали скупые слезы, и над всей этой всенародной скорбью повисла тяжелая тревога.

– Что же с нами теперь будет?.. Что же с нами будет?.. – истерично причитала какая-то пожилая дама из завкома.

Завод не работал. Скорбь была искренней и повсеместной, кроме, пожалуй, нашей квартиры (я имею в виду жителей Автозавода). Мы, естественно, радовались весьма сдержанно, однако – не горевали, хотя Альберт Львович и опасался, что уж теперь-то Берия наверняка зажмет нас в кулаке.

Но все как-то затихло, что ли. Газеты, естественно, печатали материалы, посвященные Сталину, многочисленные соболезнования и письма трудящихся. Завод кое-как работал, в магазинах по-прежнему ничего не было, кроме водки и почему-то турецкого чая.

Потом пришли похороны, на которые ехали не только со всей страны, но и со всего мира. Полагалось ехать на похороны делегациями, но из Горького многие отправились на свой страх и риск. Много ли было задавлено в этой второй Ходынке, не знаю. Во всяком случае с Автозавода вроде бы никто не пострадал.

– Теперь что-то должно измениться, – говорил Федор Федорович. – Ну, не может не измениться, не может!

…После похорон Сталина провокация с врачами-убийцами в обществе стала таять, как мартовский снег. Все разговоры об этом как-то сами собой начали приобретать характер почти неприличный, и даже на Автозаводе, в среде малоинтеллигентной, а потому склонной к антисемитизму, об этом уже и не упоминали. Альберт Львович спокойно ходил в поликлинику, и очередь в его кабинет была существенно больше, нежели к иным врачам. Все приходило в норму, а кошмар недавней провокации рассеивался, как удушливый дым.

В начале апреля я закончил первую в своей жизни реальную пьесу, читал ее друзьям, и она нравилась. В конце концов я и сам поверил, что у меня пьеса получилась, назвал ее «Танкисты» и отправил по почте в Центральный театр Советской Армии. Так сказать, по принадлежности.

А 15-го апреля, когда я утром пришел на работу, мне позвонили из Конструкторско-Экспериментального Отдела (КЭО), где, в основном, трудились выпускники Бауманского института, с которыми мы дружили, и с торжествующим воплем заорали:

– К нам! Немедленно!..

Я тотчас же прибежал: благо, было недалеко.

Едва я вошел, как ко мне бросились с криком «Ура!». Бросились все и чуть ли не начали качать меня на руках. Я с трудом высвободился:

– В чем дело, ребята?

– Дело врачей-убийц – провокация МГБ! В «Правде» – передовая!

С этой газетой я пошел в приемку. Шел и думал, как я отхлестаю ею Турчина по щекам. Вошел, Турчин был один, но… Но это был совсем не прежний Турчин. Он был смят, перепуган и жалок. Я молча швырнул газету на стол перед его носом и вышел из кабинета.

Так закончился самый, пожалуй, трудный период в нашей с Зоренькой жизни. И где бы мы с нею были, если бы Сталин так вовремя не помер…


Ну, и в такой день не грех присовокупить трогательный подарок для кургенянопоклонников и кургенянофилов из идейно им близких источников